Доступные ссылки

Новый год – всегда итог. Что-то завершается, грезиться что-то новое. Конечно, это символы. И человек года, и лучший футболист, и лучшая книга. И грёзы о том, что впереди всё будет по-другому. Но человек и есть живность символическая. Даже прошлое воссоздаёт он в системе символических кодов. Как иначе поддержать, подпитать в себе, человеческое. Пусть, слишком человеческое. Главное - не минус человеческое…

Говорят, у нас стали больше и лучше писать. Это о прозе и поэзии. Поверим на слово, хотя признаемся, «чукча больше писатель, чем читатель» - это про нас. Про меня, в том числе. Поэтому судить о книгах не возьмусь. И читаю всё реже – время, тем более в моём возрасте, ужасающий дефицит, - и компетенции всё меньше. Но к одной книге – не прозе, не поэзии – хочу, в канун нового года, возвратиться. Потому что, и сама по себе, она раритет. И мощный посыл, отсылание к скопищам, тех самых символических смыслов. В одних случаях для нас проблемных, в других, когда речь о памяти, – просто провальных. Память, культурная память, наше слабое место. Одни подмены, суррогаты. Не столько память, сколько риторика и тщеславие, за которыми обвал, пустота, и полное забвение. Поэтому «живые» становятся у нас «мертвецами», как у Мирзы Джалила.

«ОТ ТЕМЫ К ИМПРОВИЗУ»

Книга, о которой речь, о Рафике Бабаеве, шире - об азербайджанском джазе, ещё шире - о времени, ставшем историей. Баку - город джаза и джазменов, второй половины ХХ века. Чуть шире, чуть уже. Так и хочется сказать: «как это было недавно, как это было давно». И осталось с нами, теперь в качестве «запечатлённого времени».

Название книги «От темы к импровизу», буквально джазовое. И ритмически, и стилистически, и содержательно. «Тема», говорят авторы книги, сродни с размеренностью, уравновешенностью жизни. И с долгом. «Импровиз», если конкретнее, «джазовый импровиз», преодоление уравновешенности, преодоление долга. И много шире. Отказ от суеты и круговерти жизни. Прорыв в экзистенцию человека.

Я бы сказал чуть иначе, но вкупе с логикой самой книги. «Тема» - предзаданность, программа, выбранный стиль. «Импровиз» - предельная свобода, эмоциональная раскрепощённость. И в этом «от» к «к» никакой линейности, намеренная смена привычного ритма. Точно также как в джазе, синкопа не как приём, а как стиль. Точно так же, как в самом «джазовом звуке», который всегда «вещь в себе», или, как говорят сегодня, - будто в джазовом ключе, - «вещь сама по себе».

ГОЛОСА

Книга написана то ли двумя авторами, то ли на два голоса. Чуть огрубляя (символизируя), скажем так, голоса мужской и женский, рациональный и эмоциональный, теоретический и мемуарный, строго аналитический и эссеистски-произвольный. «Огрубляя» в том смысле, что эти два голоса изредка откровенно признаются, что их два, чаще остаются параллельными-не параллельными, которые далеко не расходятся, но и не смыкаются. Буквально от «темы к импровизу». От одного голоса к другому. Это и стало стилем книги. Уже не только в том, как она придумана, но и как написана. И что определило и её изящество, и её внутреннюю пульсацию, и способность вырываться за собственные пределы. «Книга навырост», как определил её в своём точном кратком вступлении Ровшан Сананоглу. От текста можно идти дальше и в мыслях, и в чувствах.

«Два голоса», если перевести их в жанр «реалите» - это Фариза Бабаева и Рауф Фархадов. О них следует говорить отдельно и специально. Здесь скажу только, что оба живут в культуре и живут культурой. Один в Москве, другая в Баку. Один несколько дистанцируясь, не столько географически, сколько как теоретик. Другая, погружённая в каждодневное, не боясь той же круговерти, не боясь саморастрачивания в суматохе будней (как правило, «культурных будней»). Один из суровой критичности прорывается к почти джазовому письму (откровение «музыки-романа» ещё ждёт своего открытия и осмысления). Вторая, казалось бы, ни на чём особо не концентрируется, оставаясь просто Поэтом, которому неведомо откуда и как растут её стихи (может быть, книга стихов, изданная в одном экземпляре, получит тираж в новом году)

Два голоса в самой книге звучат в различных регистрах. Это, прежде всего, голоса наших великих джазовых музыкантов, Вагифа Мустафазаде и Рафика Бабаева, Вагифа и Рафика. Для первого, как считают авторы, всё сводится к озарению, свободному парению (хотя без толщи джазовой культуры не обходится). Для второго главное в сосредоточенности на «теме» (хотя собственно джаз, джазовый звук, начинается после освобождения от «темы»). А если в отношении к мугаму, то «мугам для Вагифа – само существо и естество
Вагиф Мустафазаде с дочерью
музыки; мугам для Рафика – один из методов, посредством которого познаются звучности, гармонии и структуры». Или, если образнее: Вагиф – джазовый инопланетянин, невесть откуда явившийся к нам, Рафик – джазовый интеллектуал, собиратель и хранитель.

От этих двух голосов органично возникает глава-контекст или «глава-погружение», которую впору развернуть в большую книгу. Уровень текста стоит того. Или лучше, так и оставить, «от темы к импровизу». Только вопросы, вечное вопрошание, которое и есть ответ в джазовом стиле. Что есть Восток и Запад, «реалите шоу» или культурные символические игры, в которых без раздвоения (бинарность) не обойдёшься? Что есть мугам, «музейная диковинка» или «кульминация азербайджанской музыки и одновременно её кризис»? Не превращаем ли мы, придуманный нами «джаз-мугам», с одной стороны в национальную джазовую икону, с другой, в экзотический, пряный товар? Наконец, моё собственное вопрошание. Что есть национальное? Не мы ли его конструируем в предзаданной политической карте мира? Острый вопрос, что есть и есть ли «бакинское», как наднациональное и даже космополитическое? Навязывая мугаму всемирный смысл (за которым, наше собственное тщеславие), не умертвляем ли мы его? А разве наш джаз, такой значительный в прошлом и продуцирующий всё новые и новые имена, особенный, потому что у нас есть мугам и неведомое миру культурное наследие, или в силу того, что мы смело приобщились к мировому культурному опыту?

И за порогом рассудочных вопрошаний, пронзительный, интимно-доверительный вопрос-ответ, «не вникать, а пытаться расслышать». Это и есть одновременно уроки джаза и уроки жизни. Которые, увы, мы не всегда способны расслышать.

И новый регистр, новое раздвоение на два голоса. Чрезвычайно актуальное, для всех нас. Мы и наше прошлое. То прошлое, с которым сохранилось соприкосновение и через мысли, и через чувства. То прошлое, которое и называется историей. Другого прошлого, другой истории, - вне соприкосновения - для меня просто нет. В лучшем случае – музей археологии.

В этом голосе, - не будем лукавить – на авансцену выходит Фариза Бабаева (точно так же, как в рассуждениях о футболистах, и о Востоке и Западе, откровенно заявляет о себе Рауф Фархадов). Симптоматично, что в ссылках есть не только книги, газеты и журналы (о них чуть дальше), не только письма из личного архива, не только документы из государственных архивов (о них чуть дальше), но и аудиозаписи бесед Рафика Бабаева. Как здорово, что они сохранены, как жаль, что не все догадываются о значении подобных аудиозаписей (при условии, что они будут предельно искренними, и только близким будет дано право решать, что из этого можно сделать публичным). В постиндустриальную, информационную эпоху, умение хранить информацию становится критерием цивилизованности.

Газеты своего времени, которые мы читаем или просто просматриваем, в которые, по советской привычке, заворачиваем продукты, не просто информация, они хранят воздух своего времени. Поэтому, прекрасно понимал Фаризу Бабаеву, когда она рассказывала об этих газетах (совершенно советских, насквозь идеологических) как о чуде прикосновении к времени, как к странному погружению в знакомый-незнакомый, близкий-далёкий мир.

В ссылках, можно прочесть, Фонд 411, опись 8, дело 162. Или Фонд 345, опись 2, дело 162. А я считаю обязательным вспомнить прекрасную женщину и самоотверженную труженицу, которая ушла от нас в текущем году - уверен Фариза, назвавшая её Хранителем Истории, будет со мной солидарна. Нина Григорьевна Фишева, многолетний (многодесятилетний?) директор Госархива кинофотодокументов. Хорошо бы принять хоть скромное решение об увековечивании её памяти. Она стоит этого. В свою очередь, это будет признанием того, что наша история не должна сводиться к истории этнических азербайджанцев (тюрок).

Два голоса тактично отступают в сторону, когда возникает граница, назовём её демаркацией, между самой жизнью Рафика и её запечатлённостью в фотографиях, аудиозаписях, воспоминаниях, письмах. Непосредственность самой жизни, её мощное дыхание (судьба человека), оттенены, обрамлены двумя темами, которые складываются, то ли в полифонию, то ли в джазовый контрапункт.

ЖИЗНЬ САМА ПО СЕБЕ

Кто знает, что это такое? Вечное убегание, вечное перетекание, о котором, начнёшь рассказывать, всё мгновенно улетучится. Нам, читателям, дана только некоторая интуиция этой материи жизни Рафика Бабаева, поскольку её главный нерв и главный носитель, Фарида Бабаева, предпочла остаться в тени. Письма не в счёт, они уже сами по себе. А в остальном, что может рассказать человек, даже самый чуткий и чувствительный, о прошлой жизни, даже если преодолеет свою естественную деликатность. Только понимание (если мы говорим не о «минус человеческое») того, что за каждым высказанным словом бездна невыразимого молчания.

Первая тема – запечатлённая жизнь, всё так же, от темы к импровизу. Исподволь возникающий мощный, почти эпический, образ мамы, Шахбеим Магомед ага гызы. Возможный музыкальный квинтет семьи Бабаевых (для меня, так и осталось загадкой, как это случилось с каждым из них, и со всеми вместе). Круговерть жизни. Рафик Бабаев, пианист классического направления, в общей атмосфере Баку тех лет (друзья, джазовые записи, музицирование), приходит в джаз. Семья. Атмосфера дома на Азизбекова 17, где собирались джазмены. Работа, начиная с оркестра в кинотеатре «Спартак» (позже «Араз»), до руководства различными оркестрами, от театра песни (только близкие знают цену этих двадцать лет) с группой «Джанги», до «Гая» и ЭСО (эстрадно-симфонический оркестр), не забудем и ставший известным в Баку «Эскулап». И как отдушина, джазовые фестивали, в различных городах Союза.

И внутри этой круговерти, выброс - человеческий и художнический - самого себя из разрушительной суеты дней. Прорыв в собственную экзистенцию – «В ладе Баяты-Кюрд», «Свет памяти», и многое, многое, другое. Всё то, что в символической памяти азербайджанской культуры запечатлелось как «Рафик Бабаев».

…И обрыв. Ни темы, ни импровиза. Только мучительная память, которая отпечаталась почти по минутам, в страшном, нелепом, страшном в своей нелепости, дне. 19 марта 1994 года. Самое преддверие Новруза. Мне даже трудно читать об этом, каково было пережить это близким…

Вторая тема – в каждой главе она набрана курсивом – некий вольный, дневниковый и джазово-произвольный в одно и то же время, комментарий к текущим событиям. Почему-то мне особенно запомнился рассказ-комментарий о закрытой премьере ЭСО, превратившейся то ли в карнавал, то ли в маскарад. Смешно и нелепо. Но с другой стороны, не всё ли равно, разве не карнавал или маскарад, все эти странные джазмены, на не менее странном пятачке городской жизни, и все мы, вокруг, рядящиеся в маски, чтобы то ли заслониться от постороннего взгляда, то ли явиться в подлинном виде, чтобы не спутали с другими.

Главное, написана обо всём этом книга. А если скучно читать книгу, то можно забыть обо всём, и просто слушать и слушать.

Те же «Март» Вагифа Мустафа-заде или «В ладе Баяты-Кюрд» Рафика Бабаева.

P.S. В преддверии Нового года, захотелось отойти от каждодневного и суетного. И поздравить с Новым Годом всех моих читателей, независимо от того, соглашаются они со мной или резко ополчаются.

Статья отражает точку зрения автора
XS
SM
MD
LG