Доступные ссылки

Муртазали Дугричилов. "Последний газават" (отрывок)


Муртазали Дугричилов

Муртазали Дугричилов

«Поздравляю с выходом твоей повести «Последний газават». Будучи в Загаталах на открытии памятника имаму Шамилю, я рассказал об этой книге Джохару, он сказал, что общая история кавказских народов обязывает нынешнее поколение жить в мире и во взаимном согласии, несмотря на разные политические ориентиры. А для этого, чтобы, знать эту историю, нужны такие книги, как «Последний газават».
Зия Буниятов


Муртазали Дугричилов

Отрывок из исторической повести "Последний газават", рассказывающей о восстании Чечни и Дагестана в 1877 году.

СОВЕЩАНИЕ В ГУНИБСКОЙ КРЕПОСТИ.ПРИКАЗ ПОЛКОВНИКА ВОЙНО-ОРАНСКОГО. НАИБ МАГОМЕД ХУРШИЛОВ ЕДЕТ ЗА СЕМЬЕЙ.

Комендант Гунибской крепости полковник Войно-Оранский больше всего на свете любил военную дисциплину, вино из воронцовских подвалов и Монтескье в подлиннике. В дисциплине он усматривал залог своего личного благополучия, вино его отвлекало от неутешительных мыслей о неудавшейся карьере, а Монтескье выручал в демагогических спорах. Селадон, поневоле оказавшийся вне дамского общества, все свои вылощенные манеры он строго соблюдал и в грубой армейской жизни, как бы оценивая себя глазами воображаемых женщин.

Полковник имел обыкновение придавать значимость всякой мелочи, если ею занимался он сам, зато всегда пасовал перед большим делом, теряясь и прячась за спину начальства, становился безропотным исполнителем его воли.

Но на сей раз Войно-Оранский явно недооценил обстановку. В его кабинете в Гунибской крепости за длинным дубовым столом, обшитым зеленым сукном, сидят офицеры гарнизона и наиб Магомед Хуршилов.

– Господа, – изысканным тоном опытного церемониймейстера начинает он, – вероятно, вам известны события сего дня. Тем не менее, я был вынужден собрать вас для сообщения некоторых подробностей и для краткого доклада о политической обстановке в области и в округе, нами управляемом, чтобы незамедлительно принять безошибочное решение. Итак, начнем.

Войно-Оранский просовывает мизинец с длинными ухоженным ногтем в проушину бронзового колокольчика и, откинувшись к спинке кресла, размеренно звонит. Входит дневальный.

– Приведите рядового Сысоева, – почему-то зажмурившись, приказывает полковник.
По-мужицки, грузно переваливаясь с ноги на ногу, входит Сысоев.

– Здравия желаю, Ваше благородие, – втянув живот, приветствует он начальство голосом задыхающегося.

– Расскажи, голубчик, что случилось на мосту, – просит его Войно-Оранский.
Сысоев, откашлявшись в кулак, закатывает глаза к потолку.

– Несли, значит, мы службу караульную. Согласно предписанию. Я в будке сидел. Ружье чистил. Глядь в оконце – их крестьяне едуть. С фруктами, стало быть. Тут я и скомандовал. Согласно предписанию. Покажь, говорю, документ. А в нем печати нет. Покажь, говорю, шо в тележке. Это шоб оружье и ересь крамольную к бунтовщикам вопотай не снесли. Ижно господин поручик подоспели и давай срыгатся с йими. Крестьяне малость воспротивились. Тута и повозку их – наземь. Молодой крестьянин-то хрясь их благородию в морду, да и насел на него, – при этом Сысоев сплевывает в кулак и изображает, как был нанесен удар поручику, – а тот, шо постарше, – меня полохать. Тут и подмога подоспела. Ну Иван и шмальнул. Согласно предписанию. А их благородие как увидели, шо туземец помер, дак и послали меня сюды, а сами после смены обещались доложить начальству. Вам, стало быть, Ваше высокоблагородие… Вот…

Войно-Оранский встает, обходит стол и обращается к офицерам:

– Будут вопросы к рядовому Сысоеву?
Наиб округа Магомед Хуршилов, не спускавший больших черных глаз с Сысоева, насупившись, спрашивает:

– Нашли оружие?

– Никак нет!

– А бумаги запрещенные?

– Не могу точно знать. Зане я в крепость ушел.

– А обыскивали их при тебе? - допытывается наиб.

– При мне, так точно, - Сысоев озадачен.

– И ничего при тебе не нашли?

– Н-не нашли.

– Почему же крестьяне стали драться, если ничего запретного не нашли? Не врешь ты?

– Вот, как на духу, - крестится Сысоев, растерянно оглядывая офицеров.

– Я и спрашиваю тебя, почему воспротивились крестьяне? Может быть поручик злоупотреблял? – Помолчав, Хуршилов добавляет:

– Ты говори, не бойся, поручика нет больше!

– Как так нет? – Сысоев крестится, – царствие ему небесное.
Тут вмешивается Войно-Оранский, терпеливо наблюдавший дотоле за их диалогом:

–Господин Хуршилов, не будем тратить время на уточнение ненужных деталей. Если больше ни у кого нет вопросов к рядовому Сысоеву, я его отпускаю.

– Эти детали, господин полковник, свидетельствуют о том, какой вред приносит чванство и самодурство некоторой части наших офицеров, – возражает ему наиб.

– Иди, – отпускает Сысоева Войно-Оранский, захлопнув за ним дверь, гневно выделяя каждое слово, обращается к Хуршилову:

– Вы путаете чванство и самодурство с исполнением служебного долга и уставных требований. Напомню Вам: в целях предотвращения мятежей инструкции и приказы по всем военным отделам требуют строжайшего надзора на тропах, дорогах, мостах, дабы воспрепятствовать ввозу в горные районы оружия, денежных средств и прокламаций.
Войно-Оранский достает из конторки циркуляр и протягивает его наибу:

– Вот, прочитайте,

– У меня есть эти документы, – недовольно отвечает Хуршилов.

– Все равно возьмите. Прочитайте еще раз и запомните. За-пом-ни-те.

– Я хорошо запомнил другое, высказывание генерал-фельдмаршала князя Барятинского: «Для полного замирения кавказского населения нужно, чтобы после его покорения прошел по крайней мере двадцатилетний период совершенно мирной жизни, в продолжение которого горские общества не имели бы ни средств, ни побудительной причины к восстанию». В данном случае все наши хлопоты сведены к тому, чтобы лишить население средств. Побудительные же причины становятся в области явлением обычным...

Войно-Оранский погружается в кресло, причесывая языком кончики крашенных басмой усов и останавливает наиба:

– Вы выбрали не совсем удобное время для полемики, наиб. Перенесем ее на другой раз, а сейчас, позвольте мне все-таки сделать доклад.

–Прошу прощения, – вынужден отступить Хуршилов, – я сильно огорчен случившимся, отсюда моя раздражительность.

–Итак! – величественно продолжает декламировать Войно-Оранский, - итак, после инцидента на мосту группа вооруженных жителей окрестных сел, переодевшись в конвоиров и арестантов, предъявила охране подложные документы и, проникнув на мост, перерезала караул...

Полковник об этом узнал так: вскоре после того, как в крепость пришел Сысоев и ближние вершины засветились сигнальными кострами, он, заподозрив недоброе, послал лазутчиков, которые потом донесли ему о случившемся, а позже в штаб поступила информация о волнениях в Гунибе, Хвартикунах, Дараде-Мураде и других окрестных селах. Однако Войно-Оранский не принял всерьез всей сложности обстановки, полагая, что нескольких артиллерийских залпов для острастки будет достаточно. Тем не менее, он разыгрывает перед офицерами роль обеспокоенного критической ситуацией, но не теряющего самообладания командира. Это была его обычная манера: сгущая краски, драматизируя ситуацию до такой степени, что подчиненные не находили из нее выхода и не выкладывая им при этом своих соображений («подумаем по ходу»,«дальше будет видно»), Войно-Оранский укреплял в их глазах свой авторитет мудрого опытного военачальника, способного экспромтом выдать безошибочный, единственно верный план действий.

–На всех подступах к Гунибу мятежники сооружают завалы, устанавливают пикеты дозорных. Положение тем более серьезно, что мы временно оказались отрезанными от соседних воинских подразделений, – полковник подходит к карте области, висящей на стене между двумя зарешеченными овальными окнами, и обводит мизинцем границы округа, – мы оказались отрезанными от соседних воинских подразделений в Левашах, Хунзахе и Казикумухе.

Полковник выдерживает паузу, означающую глубокое стратегическое раздумье и продолжает:

– Со дня на день надо ждать осады крепости. Факты говорят о планомерном и обдуманном развитии восстания.
Офицеры переглядываются, но никто не решается высказаться, не будучи уверенным в том, что полковник закончил доклад. Так и есть. Войно-Оранский переходит к его теоретической части:

– В течение восемнадцати лет после покорения Дагестана восстания вспыхивали семь раз. Все они были стихийными. Но на сей раз мы имеем дело с подготовкой восстания всеобщего, размахи коего огромны. Искры его разбросаны решительно по всем округам. Правда, нам удалось вовремя переправить морем из Туркестана и сушею из Терской области большое количество войск и в известной степени затянуть начало восстания, не давая объединиться разрозненным партиям бунтовщиков. Надеюсь, вы понимаете как это серьезно в период войны с Турцией? У меня все, прошу задавать вопросы.

Молодой прыщавый офицер:

–Каким образом мятежникам удалось раздобыть фальшивые документы?

–Документы выписаны гергебильским старшиной, – Войно-Оранский обращается к Хуршилову, – кстати, Ваш протеже. По сообщениям лазутчиков, он же возглавил группу карателей, захвативших мост.

– А что слышно из Левашей и Казикумуха? – спрашивает начальник интендантской службы.

– Сведений оттуда нет. Час назад к начальнику Даргинского округа полковнику Тарханову и к начальнику Казикумухского округа полковнику Чемберу я послал гонца с просьбой о помощи. Бог даст, завтра к полудню будет подкрепление, – отвечает Войно-Оранский.

– Примерно какому количеству бунтовщиков мы будем противостоять в случае осады? – снова спрашивает прыщавый офицер голосом вояки, сию же минуту готового ринуться в бой.

– Я могу вам назвать количество сел в Гунибском округе. Одних только крупных десять: Телетль, Согратль, Куяда, Чох, Ругуджа,Гидатль, Корода... Помножьте эту цифру на среднюю численность мужского населения в каждом...

– Да ведь это тысячи, –громко шепчет интендант,

– Увы, -театрально разводит руками Войно-Оранский.
Но внутренне он спокоен, ибо уверен, что эти тысячи, вооруженные дубьем и дрекольями, никакой реальной опасности не представляют: в одном только Казикумухе расквартирован восьмитысячный отряд.

– Еще вопросы будут?

– Нет!

– Все ясно!

– В таком случае, господин Хуршилов, мы слушаем Вас, – с коварной вкрадчивостью предлагает Войно-Оранский.

– Сразу меня?! – растерянно вздрагивает наиб.

Его скуластое лицо, почти сплошь заросшее черной бородой, вытянулось, щеки впали, будто он нарочно втянул их, размах сросшихся бровей напоминал силуэт парящего ястреба. Они вздернулись от напряженного раздумья, смяв кожу на покатом тяжелом лбу.
Войно-Оранский с любопытством заглядывает ему в глаза, в который раз тщетно пытаясь разглядеть в них зрачки, слившиеся с непроницаемой матовой чернотой, и твердым голосом спрашивает:

– Что Вы скажите как лицо, ответственное за настроение гражданского населения?

– Я не могу нести ответственность за настроение каждого горца, нерешительно заявляет наиб.

– Вот видите, – улыбается полковник, – не можете! Почему же Вы считаете, что я в состоянии нести ответственность за действия каждого офицера и солдата?

– У вас армия, а у меня – неуправляемая толпа.

– Господин Хуршилов, – переходит на нервный фальцет Войно-Оранский, – для того и учреждено в области военно-народное управление, чтобы толпа была уп-рав-ляе-мой. Вы подчиняетесь начальнику военного округа, а вам должен подчиняться народ. Так что, не уходите от ответственности. Тем более, что Вы еще в прошлом году были ознакомлены с приказом главнокомандующего, в котором он признал необходимым установить административные меры для наблюдения за настроением умов в области и за разными лицами, от которых горцы могут получать сведения из Турции.

– Как же я могу сейчас подчинить себе население? Ведь я не пророк! – заводится спором загнанный в угол наиб.

– О да! Пророк не Вы, – иронически соглашается полковник, –пророки те, кто, пользуясь Вашими либерализмом, возбуждали в населении дух неповиновения и религиозную непримиримость к властям. Я говорю об эмиссарах небезызвестного Кази-Магомы, сына Шамиля.

– Попробуйте вытравить из народа то, что внушали ему в течение шестидесяти лет, – не сдается Хуршилов, – наша власть лишила людей того, что даровал им Шамиль: свободу и равенство всех перед богом. Мы укрепили на местах ханскую власть, отмененную Шамилем, а там, где ее не было, насадили насильственно.

– Вам, дорогой Магомед, в силу вашей необразованности этого не понять. Именно поэтому я вас не осуждаю за сии крамольные мысли. Один умный француз утверждал, что историки восхваляют великодушие завоевателей, которые возвращали корону побежденным ими государям. Он объяснял это такой необходимостью: посылаемые в завоеванное государство губернаторы иногда не в состоянии справиться с новыми подданными, а монарх не сможет справиться с ними. Любой беспорядок в одном из этих государств станет общей бедой, междоусобие одного повлияет и на другое. И, напротив, если победивший монарх возвратит престол законному государю, то найдет в нем союзника, который умножит его мощь своими силами. Я не собираюсь нынче в одночасье делать Вас неофитом, но усвоить эту его мысль советую настоятельно.

– Я знаю одно, – насупившись рокочет Хуршилов, – свобода, пусть даже без хлеба, для горца слаще, чем жизнь без свободы. Предлагаю брать Георгиевский мост штурмом.

– Это невозможно, – решительно заявляет Войно-Оранский, –сегодня каждый солдат у нас на счету, а Георгиевский мост обойдется нам слишком дорого. Помните: «Еще одна такая победа и я проиграл»? Сейчас не время пирровых триумфов. Бунтовщики взяли мост хитростью. Клин вышибают клином, и нам тоже следует схитрить.

– Тогда нужно мобилизовать милицию. Я составлю списки жителей еще не восставших аулов, которые не несли в этом году милицейской повинности, – предлагает наиб.

– Вы хотите сказать, – задумчиво произносит полковник, – что, мобилизовав мужское население, мы исключим вероятность мятежей в остальных аулах?
Хуршилов кивает.

– Неплохо, наиб, недурно. Имея такое воинство, вы сможете реализовать Ваше первое предложение относительно штурма.

– Вряд ли это воинство согласится стрелять в единоверцев, –возражает Хуршилов, – надо подготовить ультиматум и зачитать в случае отказа.

– Какой еще ультиматум? – настораживается Войно-Оранский.

– Хотя бы такой: в случае непослушания все пахотные земли, принадлежащие обществу, будут отобраны под строительство оборонительных сооружений.
Войно-Оранский понимает, что это была бы блестящая операция, как, впрочем, и то, что задумана она не им, а наибом в присутствии офицеров. Он решает развенчать Хуршилова.

– Сомневаюсь, наиб, что ваша хитрость удастся. В вашем плане много заусениц. Я помогу Вам его отшлифовать и должным образом проинструктирую, а пока, – Войно-Оранский обращается к остальным, – не смею вас задерживать, господа. Надеюсь, каждый знает, чем ему теперь заняться. Наиб,Вы останьтесь.

Офицеры встают, задвигают стулья, откланявшись, уходят.

Войно-Оранский достает из шкафа бутылку вина и фужеры, разливает и, отпив глоток, сладко причмокивает.

– Однако, Магомед, Вы раззадорили меня. Но я не сержусь, потому как сам люблю поспорить и считаю, что два человека не могут во всем согласиться друг с другом. Право же, необходимо фантастически полное совпадение всех обстоятельств, повлиявших на формирование характера и мирровозрения обоих, для того, чтобы прийти к одинаковым суждениям. А такого не может быть даже у близнецов. Спор – не условие рождения истины, а возможность познания двух истин.

– Разве могут быть две истины? – С ухмылкой спрашивает Хуршилов.

– Их столько, дорогой наиб, сколько людей на свете. Вот я и хочу познать Вашу истину. Вы осуждали действия поручика на мосту. Означает ли это, что Вы оправдываете бунтовщиков? –Войно-Оранский жестом предлагает Хуршилову выпить вина.

– Да, – наиб, сделав вид, что пригубил вино, брезгливо отодвигает фужер.

– Объясните, почему?

– Крестьянин поступил верно, хотя и необдуманно. Я считаю, что человек всегда прав, если им движет чувство правоты, подкрепленное личным мужеством.

– В таком случае, – возражает Войно-Оранский, – можно считать правым и поручика. Он ведь тоже руководствовался чувством правоты.

– Я говорил о личном мужестве, – качает головой Хуршилов, –неизвестно, как бы поступил поручик, будь он на мосту один. Много ли надо мужества, чтобы, имея взвод солдат, расправиться с безоружными людьми? Мы должны учитывать национальный характер. Горец может уважать и даже защищать любую власть, если она сама будет относиться к нему уважительно.

Войно-Оранский встает, давая понять наибу, что эта тема исчерпана.

– Господин Хуршилов, Ваши суждения, как бы они ни были интересны, в сложившейся ситуации нам не помогут. А потому давайте поговорим о деле.

– Давайте, - устало соглашается наиб.

– Ваш отец уважаемый в народе человек, не так ли?

Хуршилов вздрагивает и молча кивает.

– Кажется, он один из тех немногих шамилевских наибов, которые не подались к нам? А что, если Вы увидитесь с ним? Сей же час. Я думаю, что он сможет уговорить бунтовщиков сложить оружие, и тогда мы обойдемся без хлопот.

– Я уже думал об этом, господин полковник, – голос наиба дрожит. – Но это бесполезно. Вы не знаете отца. Если согратлинцы завтра восстанут, отец будет в первых рядах.

– А может быть, попробуете переговорить, – настаивает полковник, – мы готовы предложить выгодные для мятежников условия перемирия. Скажите ему, что перед судом предстанут только зачинщики.

– Пустое. Отец не станет слушать меня. Он и на службу-то благословил меня при условии, что я прежде всего буду служить народу.

– Занятно, наиб, занятно, – недобро улыбается полковник, снова наполняя вином фужер, – что же вы раньше молчали? Я не удивлюсь, если завтра увижу вас по ту сторону крепостной стены.

– Служение народу, господин полковник, не равнозначно поощрению его блажи. Мой долг
– оградить его от необдуманных шагов, и я буду это делать с чистой совестью, –обиженно отвечает Хуршилов.

Войно-Оранский вздыхает и, глядя Хуршилову в глаза, спрашивает:

– Итак, Вы считаете мое предложение невозможным?

– Да, к сожалению, – отворачиваясь, отвечает наиб.

– Сейчас без четверти три, сколько времени вам нужно, чтобы составить списки? - уточняет полковник, любуясь золотыми часами.

– Списки у меня дома, это рядом на хуторе. Через часа два я привезу их.

– В таком случае я сейчас отправлю в Согратль гонца с ультиматумом. До рассвета мы должны сформировать отряд милиции.Идите.

Хуршилов нахлобучивает косматую папаху, обмотанную желтой чалмой наиба и, придерживая длинную шашку, выходит из кабинета.

Почти одновременно с ним из крепости выезжает в Согратль с приказом гонец Войно-Оранского.
XS
SM
MD
LG