Доступные ссылки

"Но если не в чем раскаиваться - о чем, о чем все время думает арестант? "Сума да тюрьма - дадут ума". Дадут. Только - куда его направят? Так было у многих, не у одного меня. Наше первое тюремное небо - были черные клубящиеся тучи и черные столбы извержений, это было небо Помпеи, небо Судного дня, потому что арестован был не кто-нибудь, а Я - средоточие этого мира. Начинаем мы все с одного: хватаем рвать волосы с головы - да она острижена наголо!.."

А.Солженицын, "Архипелаг ГУЛАГ"


После ультимативного звонка чекистов в наш дом всколыхнулись правозащитники. Нашу камеру посетил председатель Комитета по борьбе против пыток Эльчин Бехбудов. Утром тюремное начальство нас предупредило, что будут нежданные гости. Урки бросили пристальный взгляд на меня и хором сказали:

«Это к тебе. У нас никогда гостей не бывает».

В ОБЪЯТИЯХ ЭКС-ПОЛКОВНИКА КГБ

Мы прибрались, подмели, почистили… и заждались. Дверь распахнулась, и вошел большегрузный Эльчин. Он никак не вписывался в образ правозащитника, хотя бы потому что был полковником КГБ в отставке. Но в 1994 году начальника отдела Особого управления Э.Бехбудова неожиданно арестовали. Новый начальник управления решил повесить убийство своего предшественника на Эльчина. Будущий правозащитник стал узником Баиловской тюрьмы. Его подвергли страшным пыткам. Эльчин весит около 140 кг. Представляете такого грузного и большущего человека повесили вверх ногами, и он продолжал висеть в таком положении часами. Жестоко избивали, били по пяткам, истязали, но выбить нужные самообличительные показания не смогли. Спустя 2,5 месяца после ареста его все же выпустили на поруки.

Уже позже через год убийство повесили на других невинных жертв пыток – они в отличие от выносливого Эльчина не выдержали, сдались и признались. А признание, как говорил «духовный дед» наших прокуроров – царица доказательства. Эльчин затаил обиду и дождался лучших времен. Они вскоре настали.

Видимо все в жизни можно забыть, все ..., кроме сознания утраченной чести и жажды мщения. По инициативе лидера «хельсинкского движения» Арзу Абдуллаевой в начале 2000-х годов создали национальный Комитет по борьбе с пытками. Уж слишком было много жалоб на нечеловеческое обращение. Пытка превратилась в главный способ допроса следаков от тирании. Подыскали и председателя Комитета – кто же лучше окажет сопротивление злу, нежели сам Эльчин, который не понаслышке знает о пытках.

Он вошел в нашу камеру. И под восхищенным взглядом урок (о-го-го! К нам пожаловала столь высокая персона) отдежурил свой час в нашем мрачном мире, задав дежурные вопросы о здоровье, еде и чистоте, под конец гордо заявив:

«Я тебя буду защищать. Ведь мы – друзья, и, кроме того, я – член комитета защиты твоих прав!».

«Попранных!» - оставалось добавить мне, ханжески впав в его непомерно большие объятья (словно тебя обнимала вся такая же большущая Система). Эльчин ушел. Обитатели пятачка тюремной земли все не могли успокоиться, обсуждая неожиданное явление заблудшего правозащитника. А Магеррама больше всего поразило, что посетителя пустили в нашу камеру с мобильным телефоном. «Вот это да!» - заключил зэк, все не переставая удивляться и вечно рассуждающий о ничтожности нашего бренного существования и величия силы власти. Я тщетно пытался убедить урок, что Эльчин – не власть, а правозащитник. Но встретил непонимающий взгляд своих сокамерников.

СОВЕТ ТАДЖИКСКОЙ ЕВРОПЫ

Спустя два дня в нашем необитаемом мире появился представитель Красного Креста. «Курносый» почему-то представил его, сотрудника МККК – представителем Совета Европы. Еще один постсовковый стереотип – любой сотрудник любой организации (даже Green Peace) из-за бугра кажется им эмиссаром из Совета Европы. Все что касается достоинства и чести, справедливости и солидарности, самодостаточности и процветания для слуг авторитаризма почему-то отождествляется с Советом Европы. В их представлении нет других организаций. Есть СЕ и США – вот для них вся многообразная и многоуровневая система защиты человека, природы и животных в прогрессивной части мира.

Весть о появлении европейского эмиссара вновь направила и остановила на мне кучу восторженных взглядов зэков. Они словно испытывали гордость, какое-то смятение в душах от соприкосновения с недоступным. Смотрящий выразил уверенность:

«Это – Андреас Гросс».

Имя Гросса, давно ставшее нарицательным в наших тюрьмах, было на слуху и на устах у каждого зэка. В их понимании Гросс ассоциировался с Европой и ее освободительной миссией в Азербайджане. Они были влюблены в мечту о Гроссе, ибо этот швейцарец, о котором слагались легенды и который еще 3 года назад, ценой больших "стараний" нашей власти, был "смещен" с поста докладчика по Азербайджану, был воплощением борьбы за свободу невинных зэков. И это логично, поскольку, благодаря в том числе и Гроссу, из тюрем было вызволено около 1000 репрессированных политзаключенных. А каждый зэк считает себя невинным, несправедливо пораженным в правах… Ему кажется, что появится рыцарь Гросс на своем белом коне, и конечно же спасет его.

«Неужели я совершил большее преступление, чем коррупционные министры и чиновники?», - рассуждал зэк, - «Почему должен сидеть я, а не они? Это - несправедливо».

Все зэки поверили в пророческую миссию Гросса, который уже был наделен мандатом докладчика по Чечне. Я не пытался разубеждать их. Зачем отнимать у человека мечту? Ведь у него и так отнята свобода?

Магеррам никак не унимался:

«Неужели Совет Европы и Гросс зайдут в камеру с телефоном?».

Вдруг «курносый» вывел меня в коридор. Прибывший гость из МККК, работающей по принципу анонимных опросов заключенных, решил пообщаться со мной с глазу на глаз в апартаментах «курносого». Я вошел в кабинет старшины, где меня встретил молодой парень лет тридцати от роду.

- Меня зовут Манучар. Я из Красного Креста, - представился гость.

Оказалось, что наш «европеец» на самом деле таджик из "родственного" тоталитарного Таджикистана. Кстати, спустя два года уже на зону ко мне приезжала еще одна сотрудница МККК узбечка Хуршада Мамбетова. Насколько логично и правильно принимать на работу в авторитетные международные организации людей из стран, охваченных социальной чумой? В таких странах, как Азербайджан, Таджикистан или Узбекистан, человеческая жизнь давно перестала быть высшей ценностью. Имеют ли моральное право люди, проявившие безучастность и равнодушие к разрушению собственной страны, быть призванными к спасению гуманитарных прав прочей части человечества? Если они так социально активны и ответственны, то пусть приложат силы к избавлению своих народов, а после станут служить идее спасения других народов. Если же им не хватает смелости встать на защиту прав своих сограждан и стукнуться об скалу тоталитаризма Каримова или Рахмона, то хватит ли им смелости, целеустремленности и внутренних сил не побояться и сказать всю правду о пытках и убийствах в наших тюрьмах?!

Поэтому я рассмеялся появлению таджика, а после узбечки, призванных Крестом нести крест моих избавлений! В тюрьмах этих стран незаметно и безмолвно догнивает заживо не один десяток журналистов, политиков, ученых и правозащитников.

Я сказал, что у меня нет никаких трудностей, привстал, намекнув, что беседа окончена. Манучар тоже встал. Я любовался умиленной сценой – наш «курносый» все еще воспринимал таджика за европейца. Как он изгибался, услуживал, распинался перед ним…

ЗАГАДОЧНЫЙ ЖАЛ*
*(непереводимое на другие языки с польского существительное, означает одновременно грусть, тоску, печаль и скорбь, жалость, сожаление, обиду и раскаяние)

Стрелки часов спешили, убегали от нас безвозвратно. А мы все втягивались в тюремную упряжку. Хотя все минуты для сердца незабвенные оживали в памяти, еще сильнее хотелось повторить их в жизни. Но во власти ли нашей переделать свою судьбу? Участь бездомного странника встречаться с наслаждением души, и постоянно жить с тоскою по милым и невозвратным утратам… Я хотел сохранить верность прошлому, хотя знал, что оно никогда не вернется. 3 мая я вернулся в камеру потерянным. Душевные муки терзали меня. Кажется, жизнь остановилась. Намик протянул мне кружку с давно обещанной брагой:

«Вижу, сам не свой. Выпей. Пройдет».

Мандельштам писал, что поэзия - это ворованный воздух. Так не хватает воздуха. Может, поэтому обращаюсь к поэзии?

«Я люблю тебя – будет последним, что я скажу,
Я говорил тебе это в день по нескольку раз.
Но в словах последних есть холодная жуть,
Потому что не будет «потом», есть только «сейчас».
Обнаженные камни торчат изо всех углов,
Нерожденные дети кричат и кричат в пустоте,
Я должен успеть сказать тебе эти несколько слов».


Кусочки разорванной фотографии, как и осколки разбитой любви – разлетелись во все стороны вольной жизни. Каждый кусочек я вручал через решетчатое окно вольному могучему ветру, который уносил его с собой к безвозвратно ушедшей жизни…

Закрыв глаза, я осушил бокал. Дурная хмель иссушила последние душевные силы. Опустив пластмассовую кружку, бесчувственный я опрокинулся на свою «шконку».

Статья отражает точку зрения автора

Показать комментарии

XS
SM
MD
LG