Доступные ссылки

Игорь Померанцев

Календарь

Карикатура на Виктора Гюго. Художник Оноре Домье

Карикатура на Виктора Гюго. Художник Оноре Домье

Игорь Померанцев: «Есть профессии и даже призвания, которые обязывают быть поверхностным. Кажется, к таким профессиям относится ремесло карикатуриста»

Английские карикатуристы обожают вечного принца Чарльза. Нет, не за его прогрессивные взгляды на экологию или городскую архитектуру, и даже не за его рыцарскую верность одной-единственной даме сердца – Камилле, а за его неукротимые уши. Это о таких людях поэт когда-то сказал в парикмахерской: "Будьте добры, причешите мне уши". Есть профессии и даже призвания, которые обязывают человека быть поверхностным. Кажется, к таким профессиям относится ремесло карикатуриста. В девяностые годы премьер-министром Великобритании был консерватор Джон Мейджор. Вы помните его внешность? Ну, напрягитесь. Боюсь, ничего у вас не получится. Внешне это был самый серый британский лидер в ХХ веке. И именно за это его ненавидели карикатуристы. Зато души не чаяли в генерале Шарле де Голле или, страшно сказать, в Гитлере.

У карикатуристов в разные эпохи и в разных странах – свои любимцы. Например, нацистские карикатуристы были без ума от евреев и цыган: у кого еще сыщешь такие носы или театральные длинные юбки? "Правдисты" десятилетиями маниакально изображали дядю Сэма в полосатых панталонах, цилиндре, c всклокоченными лохмами и бородой клинышком. В зависимости от темы фельетона дядя Сэм жонглировал баллистическими ракетами или сидел с видом упыря на мешках с долларами. В XXI веке глобальный межкультурный конфликт между исламом и Западом вдохновляет европейских карикатуристов фантазировать на тему "пророк Мухаммед как воплощение мирового зла". Эти фантазии доводят до белого каления мусульманские народные массы и побуждают творчески мыслящих иранских интеллектуалов проводить конкурс карикатур о Холокосте с денежным призом в размере 12 000 долларов за самое остроумное изображение печей Освенцима. Так что кто-кто, а карикатуристы не должны страдать комплексом неполноценности. Два-три актуальных наброска – и ты уже чуть ли не Салман Рушди.

В молодости я подрабатывал карикатурами. Нет, я не рисовал, но придумывал сюжеты и образы для знакомых художников. Если рисунок публиковали, то автор делился со мной гонораром. На художественную славу я не претендовал. Однажды мой приятель-художник участвовал в конкурсе карикатур на тему "Автопортрет". Он набросал дюжину рисунков, смешно изображавших автолюбителей и их машины. Мне же в голову пришел только один образ: безобразная лягушка сидит перед зеркалом с кистью в лапе, глядит на свое отражение и пишет портрет прекрасной царевны. Этот рисунок выиграл конкурс. Часть гонорара я получил, но больше мой приятель со мной не сотрудничал. Должно быть, не вынес мук честолюбия. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что у карикатуры есть нечто общее с поэзией. Не много, но есть. Это тяга к преувеличению, заострению, игре ума. Я даже думаю, что лучшие карикатуристы – это поэты. Пусть поэты-сатирики, но все же – поэты.

Эссе отражает точку зрения автора

Игорь Померанцев: «Музыка, которую мы слушаем, резонирует с музыкой, которую мы таим в себе. Это акустический сквозняк, слуховой мираж, звуковой слепок души»

Впервые эта рубрика — "Мои любимые пластинки" — появилась у меня в "Поверх барьеров" почти тридцать лет назад. Я тогда работал в лондонском бюро радио "Свобода". Моими первыми авторами, рассказывавшими истории, которые ассоциируются с той или иной музыкой, были британцы. Помню, как лондонский телережиссёр Тереза, выросшая в Южной Африке, рассказывала о свой темнокожей няне. Эта няня носила крохотную Терезу на спине и при этом пела африканские мелодии. Так Тереза усвоила уроки лёгкой походки, своего рода танца, звучащего в теле днём и ночью. Славист Доналд с горечью говорил о рыхлой кислой почве английской музыкальной культуры и с завистью о композициях Бартока и Шостаковича. Переводчица Сэлли вспоминала родительский проигрыватель с крючковатой металлической рукой и корундовой иглой и сумерки лондонского пригорода, с подмешанным к ним фортепьянным трио Шуберта. Олег Сергеевич Прокофьев принёс в студию, сделанную в Ватикане граммофонную запись последнего певца-кастрата Алессандро Морески, певшего чистым, хрупким, "нездешним" голосом.

Я услышал и дал в эфир сотни замечательных историй о любимых пластинках. С особым трепетом я думаю о тех, кто уже умер, но оставил мне музыку, до сих пор время от времени звучащую в "Поверх барьеров". Среди них — музыкант Александр Якулов. Его арестовали в 1949 году, обвинив в низкопоклонстве перед Бахом, Моцартом, Рихардом Штраусом. В тёмной одиночной камере в Сухановской тюрьме музыка классиков помогла Якулову выжить. Он играл её в своём воображении. В лагере музыка тоже спасла Якулова: зэки потребовали от администрации освободить музыканта от работы на шахте. Он играл за кусок хлеба, за отсыревшую картофелину, за кошачье мясо. Украинцам-бандеровцам играл танго "Гуцулка Ксеня", вертухаям, пока они брили лобки актрисам, посольским жёнам и студенткам, — танго "La Cumparsita". И лишь однажды он отказался играть: когда в лагере огласили смертный приговор двум молодым поэтам, написавшим сатирические стихи о вожде. "Руки опустились, — вспоминал Якулов. — Обошлось карцером".

Благодаря "Моим любимым пластинкам" я понял, какую важную и сложную роль играют музыкально-акустические образы в жизни человека. Каждый автор приходил со своей историей: последней любовью, смертью близкого человека, первым прыжком с парашютом, рисковым побегом на Запад. И все эти монологи, как в кино, звучали под аккомпанемент музыки. Эту музыку рассказчики носили в себе, она доносилась из них. Да, да, музыка, которую мы слушаем, резонирует с музыкой, которую мы таим в себе. Это акустический сквозняк, слуховой мираж, звуковой слепок души.

Эссе отражает точку зрения автора

Загрузить еще

XS
SM
MD
LG