Доступные ссылки

В Иерусалиме вышел ежегодный 8-й по счёту Альманах «Огни столицы» (орган Содружества русскоязычных писаталей Израиля), 372 с., в котором помещены отрывок из романа Чингиза Гусейнова («Длинные дистанции короткого пути» (с.с. 88-102) и маленькая повесть Елены Твердисловой «Иудейская пустыня» (с.с.139-157). Главный редактор Альманаха – поэт Борис Камянов.

Камнем стук в калитку, иначе не услышать, упало дерево и порвало провода, звонок вырубился, а рабочих-электриков не дождёшься: Распишитесь! Бандероль с доставкой на дом со станции за полсотни рубликов, такса такая, или два доллара, что ж, по-божески.

«Глубокоуважаемый… даже не знаю, как к Вам обратиться. Господин Гусейнов? По имени-отчеству: Чингиз Гасанович? Или Чингиз-муэллим, Учитель, как у нас принято? Может, Чингиз-бей на манер новых времён, хотя первый носитель имени был не беком, а ханом. Агайи-Чингиз, господин на иранский лад? Или обращение, как встарь к мудрецам, Мирза-Чингиз, звучало бы для Вас, согласитесь, смешно, даже иронично, но и такое бывало».

Игривый, даже бесцеремонный зачин, однако, познавательный, показать эрудицию? представлены все бытующие обращения, из-за чего перепалка за первородство или унификацию: отчество на «ич», или официальное «господин» отторгается как подражание русско-имперскому; «муэллим» устарело – кто кому нынче учитель? «бей-бек», внедряемый с независимостью, обретённой по щучьему велению трёх братьев-славян, питает призрачное убеждение единения с иной, тоже некогда империей, «турецкой», оттоманской;«агайи» – это у мечтателей воссоединения азербайджанцев Юга, или иранских, и Севера, российских, претенциозно; уточнения требует и «мирза»: слово это, употребляемое перед именем – знак учёности, а после имени – показатель принца крови, каковым я не являюсь, хотя могу, нынче модно, бесконтрольно и никак ненаказуемо, заявить, что восхожу к «ханам»: по отцовской линии – к Фаталихану Кубинскому, а по материнской – к Бакихановым.

«Посылаю рукопись, которую прятал у себя в подвале Калям Алиев, разобрать не успела, хотя и спасла после его ареста, перехитрив ищеек. Какое беспредельное бесстыдство творится в нашей забытой Богом дыре, «Реальная Тюркия» (было такое увлечение, когда Азербайджан называли Тюркией в созвучии с Турцией, но и чтобы отличить), где работали, ныне закрыт вроде как рупор «враждебных стран», попадался Вам в руки, надеюсь, еженедельник? Завели уголовное дело за призыв к бунту, так что бегство моё в Швецию вынужденное. Давно проторен путь через Дагестан: улизнула от местных проверок, частник доставил к границе, пешком через погранзаставу, в паспорт зелён$енькую, и ты на воле. У меня больше нет прошлого, возвращаться к нему не намерена, поступайте по своему усмотрению, доверяю Вам больше, чем себе. Наргиз.

Последняя фраза показалась самой искренней, написала, видимо, без всяких подготовок: надо же! доверяется рукопись! Но зачем – мне? За какие такие заслуги? По чьей подсказке? Или там на родине считают, что я гарант сохранности, архивариус в некотором роде?..

Рукопись шла долго, служба подмосковная разваливается, за это время узнал по сми – Швеция отказала группе азербайджанских журналистов обосноваться там, поверив, очевидно, пущенной официозом легенде, что, мол, «кое-кто из Азербайджана выдает себя в Швеции за политических беженцев, это чистейшая диффамация», и оттуда их переправили в Норвегию.

Сохранил поролоновый пакет, редкостный штамп 09.09.09., серые телеграфные бланки, размашистое письмо, зафиксировал в своих записях, хотя доказательство шаткое, можно задним числом вписать что угодно:

20 сент., вс, прохладно, + 13. Праздник Рамазан, 1-й день 1430 года по хиджры, поздравляют, думая из-за коранических моих изысканий, будто я учредил летоисчисление. Любопытная пришла бандероль.

Елене пока ни слова, решит, что меня втягивают в провокацию: оживает подозрительность, воскрешаются старые страхи, а по Наргиз - детские игры, которые попахивают кровью, тут же у неё по-тюркски грубо: «vur qapazı başına, al çörəyini», мол, вдарь по башке и отбери хлеб (позже этой фразы, сколько б ни перелистывал, не обнаружил). Хочу, напуган бандеролью? отмежеваться: клочок земли на карте, похожий на диковинную птицу, – моя родина, тут корни, если, конечно, в ближайшие годы повезет и метеорит-астероид «Апофис MN4» в полкилометра диаметром пролетит мимо, иначе весь Южный Кавказ, напичканный взрывчатками, вмиг опустынится. Впрочем, наши власти, увы, не менее астероидны.

В разгаре учебный год, лекции, аспирантские экзамены, семинары, бегло перелистал рукопись, тревожный дух, и от глаз подальше спрятал в письменный стол, а при этом мысль, что подвергаю всё и вся риску самовозгорания, а и случилось: Елена средь бела дня зажгла свечу, по кому память? отвлёк её телефонный звонок, вышла, а свеча упала… - спасла моя куртка, оставленная на спинке кресла: пришёл за нею, а уже язычки пламени играют, сбил огонь; обгоревшую поверхность стола мастер чистил долго, дважды лаком покрывал, но осталось пятно и, чтобы скрыть, предложил нам с Еленой запечатлеть на столе наши подписи, вроде как расписались.

Вскоре пришло коротенькое письмо на таком же сером телеграфном бланке (штамп был здешний, попросила кого опустить?) с электронным адресом: Вы часто прибегаете к вопросу на засыпку (откуда ей ведомо сие?), вот Вам мой е-мейл zigran77@gmail.com. И у меня, как у неё, зеркальное имя: zigni4@gmail.com, цифра 4 как буква Ч, которой нет в латинице, сын подсказал; а 77му неё, очевидно, год рождения.

Ответил, что бандероль получена, «рад установлению электронной связи».

Спустя какое-то время, дабы отвлечься (день был тяжёлый, вымотался, бурно обсуждали на кафедре проспект учебника, сказал о непременном условии, долго убеждал коллег, отразить «всеохватный диктат ЦК КПСС, а то получается, что легальная, печатная литература развивалась сама по себе»), и, дабы отвлечься,открыл наугад рукопись, вот вставка от руки… - после интернета ощутил себя, будто сел, как в детстве, в хрупкий покачивающийся фаэтон: «Взмолился-воззвал к душе, невесть, где блуждающей: Понаблюдай, как мучаюсь, оставленный тобой!». Вспомнил, что Наргиз на мою весточку, что «в Швеции, я слышал, закрепиться Вам не удалось, этапировали в Норвегию», не ответила, хотя отправив, подумал: не обидит ли её арестантская стилистика? Решил спросить про в рукопись, где упоминается Таблица Менделеева, в которую были вписаны женские имена: «Почему там нет Вашего имени?»

Отозвалась!

«Вы точно раскрыли, уважаемый Ч.Г., - я так подписался, - мой е-мейл, но, извините, я Вас не знаю, тут явное недоразумение, и Ваш вопрос мне непонятен. Простите. Н.»

Тотчас ответил:

«Наргиз-ханум, очевидно, это е-мейл Вашей тёзки, а вопросы вызваны рукописью, которую она послала мне перед вылетом за рубеж. - Подписал полностью и.о.ф., добавив: профессор филологии».

Отклика не ожидал, но ответ пришёл:

«Уважаемый господин Гусейнов! Есть понятие «эгонетика», болезнь поиска себя во вселенской бесконечности интернета: там много Ваших тёзок-профессоров, есть даже тройные, мол, нечего хвастать, Вы, полагаю, не член ассоциации выпускников президентской программы, но надеюсь, что и не ветеран войны. А что до женских имён в Таблице, о чём спрашиваете, то мне доводилось нечто подобное читать, если вспомню – напишу. Н.»

«Буду благодарен. А я в порядке информации посылаю вчерашнюю запись, поймёте, что и кто я: 9 ноя., пн.: вот-вот пойдёт снег. 20-летие разрушения Берлинской стены, началось с Леха Валенсы, впрочем, он лишь дотронулся до первой фишки домино и пошло-покатилось, «нам повезло, - сказал он, - что Горбачёв оказался слабым политиком». Весь день составлял список: кого пригласить в Политехнический на свою лекцию «Коран в контексте Библии», и что «Коран рассматривается в концептуальном единстве с авраамическими книгами».

Ночью, очевидно, под влиянием снов в рукописи, их явный переизбыток, мне приснилась деканша нашего факультета, вечная и неувядаемая Марина Ремнёва: велит, чуть ли не приказ, прочесть лекцию о произношении в русском языке, но не мой предмет!.. И тут вдруг Радциг, знаю, что давно умер, а тут жив, помню, читал нам лекцию с орденом Ленина на груди: «Это Ваш сын работает у нас?» Да, писал диссертацию об Эсхиле. «О ком, о ком?» подставил ухо. Наталья Соловьёва, англичанка, тоже покойная: «Он совсем не слышит! – говорит мне: Напишите ему!» Вывожу: Э..., - она мне: «По-английски!». «Но там нет э». «А с шапкой е?»

«Ах, Эсхил! - радостно всхлипнул. - Мой автор!»

Иду в аудиторию, лихорадочно думаю сравнить с тюркским tələffüz, связь произношения с корнем.Соловьёва: «Там сейчас моя лекция!» Повезло! Подготовлюсь!.. Покойные во сне – это оказаться в ситуации, когда ничего не изменить.

Утром случайно наткнулся в рукописи на скобки, а внутри фраза: «Читать глазами шведа!»

Что сие означает? Что адресатами мыслились не свои, а разные прочие шведы? Что рукопись заинтересует Запад? Швеция ведь ассоциируется с известной премией!..

О, восточные мои литераторы, русскоязычные националы с нобелевским синдромом, покойные мой тёзка Айтматов (Ленинская и Нобелевская несовместимы), Айги, его биограф француз-переводчик, мой друг Леон Робель, вынужден был ему на правах старшего по возрасту… - укор не укор, но слегка сбавить пыл: «Это что, так для тебя значимо? А если выбор: получив, умереть или жить, не получив?»

«Первое, - ответил и тут же уточнил: - Получить, вскоре умерев!» Успеть испить чашу мировой славы: первый чуваш!..

И здравствующие Фазиль, почему бы и нет? (увы, приятель-ровесник, когда выводил его имя, был ещё жив), два Тимура, Пулатов и… - лично мне поведал сам Зульфикаров, как у Евтушенко на даче познакомился с Маркесом: «Я бы мог быть на Вашем месте!» - сказал ему, имея в виду, что выдвигался с ним... Переводчик подумал, что тот просит, чтобы Маркес его выдвинул, путь этот почти верняк, а потому утопил смысл в непереводимом словесном потоке испанской речи.

Есть мой земляк, важный чин, который назвал в опросе лучшим романом, достойным Нобелевки, свой неизданный опус «Империя Нобеля», , дескать, «скоро читатели в этом убедятся».

Турок Орхан Памук остудил пыл мечтателей, кого-то, впрочем, и вдохновив: осудить своих, оскорбить побольнее и начнут, преследуя, создавать тебе, как говорится, биографию, жечь книги, гнать из страны, грозить отрезать ухо… - может, это и есть дорога к премии, кто знает?..

Письмо от Наргиз!.. Переписка становится занятной, причудливые видения, в сущности, греховные:

«Помню, - пишет она мне, - некий тип шифровал любовниц, называя их Бомбой, Куклой».

Обрадовался: «Совпадает с полученной мной рукописью!» - ответил.

Ох, предупреждала меня моя бабушка, не держи открытой книгу, которую читаешь, шайтан вычитает её суть и тебе ничего не оставит!.. А у меня везде разбросана рукопись, читай-вычитывай!..

«Вы всё ещё, очевидно, находитесь в заблуждении, что я и есть та самая Наргиз, хотя женщина-бомба или кукла – в некотором роде штампы.

«Возможно, Вы правы. Но почему, как Вы думаете, Наргиз не вычеркнула в тексте, фразы, унижающие её женское достоинство?»

«Чутьё, может быть, ей подсказывало, что переубедить мужчину, который делится сексуальными увлечениями, бесполезно, за рубежом, думаю, кое-что она почерпнёт для себя, устроенный быт высвобождает психику, порождая, впрочем, новые стрессы. Для неё, заражённой, видимо, прошлым, новая любовь – единственный путь к освобождению от зависимости, хотя это может стать и новым рабством, если даже мужем будут швед или норвежец, разве мужчин поймёшь?»

«Поразительная точность!»

«Дифирамбы, - врезала, - распространены, но зачем это Вам?

Грянули настоящие морозы: 27, обещают 30. Все в валенках, а саммит в Копенгагене, шутим с Еленой, пугает всемирным потеплением: пиар для отмывания денег? Во сне советовал молодому автору сделать героем повести тень: руководит действиями, формирует позиции.

Новая весть от Наргиз:

«Вспомнила имя героя, о ком читала, оно странное, думаю, тут уж совпадения, надеюсь, точно исключены: Калям!»

Что со мною было!..

«Ошибаетесь!» - крикнул, очумело подскочив, такое случается, когда Манчестер-Юнайтед забивает гол в ворота Челси, высший для меня кайф!.. Елена прочла в моих глазах, скажет потом, неистовость: «Так вот, она и есть та самая Наргиз!.. – воскликнул я. - Ладно, потом тебе расскажу!» Знает Елена, что я не люблю делиться замыслами, к тому же не ясно, как поступлю дальше.

«Не припомните, - пишу ей, - где читали?»

Отрезала: «Нет».

Это что: отстаньте? не приставайте? завершение переписки, когда ни одна карта не раскрыта? чем бы удержать рыбку в мутной воде?

«Честно говоря, не хотел бы завершать переписку. - Что бы ещё? - Редко встретишь человека. близкого по мироощущению. Может, увидимся на невеликой земле, если состыковались в бездонном интернете?»

«Разумеется, встреча теоретически возможна».

Не договаривает, небось, хочется ей добавить что-нибудь похлеще, к примеру: «О, мужчины! Чуть внимания к вам, и Бог знает, что о себе мните!»

«Тропки судеб неведомы, - написал ей. - Случайное вдруг оказывается искомым». – Аж скулы свело от банальности. Но что делать, если они понятнее.

Неделю молчала, потом – переписка, похожая на одиночные выстрелы:

«Да, в тайне есть шарм».

«Когда лишь Он и Она?»

«Но у нас сильные оппозиции: к Он есть другая Она, к Она – другой Он».

«Можно вдвоём обговорить условия встречи вчетвером».

«А если живу в Австралии?»

«Разве не в Норвегии?» - вдруг проговорится?

«Опять недоверие?»

«Поиск истины!»

«Учтите, у меня ревнивый муж».

«Готов, - почему бы не пошутить? - сразиться на шпагах!»

«А в шахматы?»

«Первое по-мужски, второе занудство».

«Считайте, ничья».

«Возврат к временам, когда не были знакомы?»

«Не приемлю безысходности, но и не советую предвещать».

Елена мне недавно:

- Не забывай, сколько тебе лет!

- Разве это имеет значение?

- … Куда ты собрался?

- Деловая встреча, кое-что разведать.

- Может, созвонимся и вместе вернёмся?

- Не уверен, вдруг затянется? Но буду иметь в виду.

Стою у памятника Пушкину жду, оглядывая проходящих дам, подумал, что с каждой было бы интересно поговорить, но теперь все такие деловые... Жду, прямо на меня идёт лохматая чёрная папаха, тёмно-коричневая дублёнка, уже темно, горят фонари, часы показывают: пора бы!

Вдруг яркая вспышка, взгляд на миг затмился: жена! Елена! В шубе на искусственном, принципиально, меху! И очень знакомая красивая молодая женщина, но… и вовсе незнакомая! Сходу мне:

- Ты здесь? Звонила тебе, но телефон не отвечал.

- Почему? – удивляюсь и, стараясь скрыть замешательство, достаю из кармана куртки мобильник, да, зафиксировано два звонка: - Откуда ты явилась? –спрашиваю.

- Свидание с Наргиз не состоится. – Уловила мою растерянность.

- Она тебя успела предупредить?!

- Вот же Наргиз! Куда уводишь взгляд? Смотри прямо! Мне ли не знать свои намерения?

Влезла в мою переписку! как посмела?!

- Тоже мне, - зло взяло, - Софья Андреевна!

- Ого, как высоко взобрался!

- Посметь… - перебила:

- Саму себя читать?

- Как понять?!

- Не сердись, тебе же на пользу! Игра становилась рискованной, не находишь? А быстро ты откликнулся!

- Так что же, моя жена и есть та самая Наргиз?!

- Нет, ты меня не понял: я не та Наргиз, что прислала бандероль, а та, с которой ты бойко переписывался!..

Рассказывает мне, а я не верю ни одному её слову. Дескать, позвонила женщина, а тебя нет дома, что хотят передать «Чингизу Гасановичу» важную рукопись, почта без обратного адреса не принимает. А я ей: «Живём за городом, рукопись может затеряться, передадите мне, я как раз еду в город!» Договорились, где и как: Киевская-кольцевая, под мозаикой, где Пушкин.

Взволнованная девица тут же мне: «Спешу на аэродром, вот рукопись, - и на ходу обернулась: - Спасибо вам!»

Привезла, что дальше? Она хотела послать по почте? Так я и поступлю!..

- И успела ознакомиться с рукописью?

- Она послана тебе, зачем мне ее читать?

- Но знаешь, что зовут Наргиз!

- На эН я знаю лишь одно женское имя из ваших, бабушки твоей, и угадала!.. Не веришь в совпадения?

- Пусть так!

- Что будешь делать с рукописью?

- Не знаю. Пока не знаю.

С исчезновением тайны, точно уличили, начисто пропал интерес к рукописи, а тут пошли-закрутились дела, полетели месяцы-годы. И родилась идея пээмжэ – надоело, особенно Елене, ездить урывками к её сыну и внукам, да и всё труднее стало получать мне страховку, решили – пора отчаливать!

Визиты в консульство, я раздражал, мнилось, своими и.о.ф., но корректны: «Почему, мол, - спрашивают у жены, - развелись с предыдущим мужем, ведь он был не на много Вас старше, и вышли замуж за такого солидного человека?»Елена несла чушь про творческий союз, одинаковое понимание жизни, пока не догадалась, почему, спрашивали: оставила ведь мужа-еврея и вышла замуж совсем не за еврея? Сработало неожиданное – сказала невпопад: «А у него и первая жена была еврейка!»

Короче, оформил дарение дачи сыну и внучке, продал свою квартиру, в которой прожил полвека, и сказка-быль: вышли с Еленой из деревянной калитки московского Переделкино и вошли в железную калитку иерусалимского Переделкино, то бишь Цур Адассы: там – кусты малины и крыжовника, здесь – кусты розмарина, любимая приправа, гранат, виноградник, все сорта лимона.

И – гуляния: выходишь каждый день на прогулку, даже в домашних тапочках, никому никакого дела, как и во что ты одет, по улице налево, вниз, справа холм с каменным львом в человеческий рост, стережёт будто расцветший уже миндаль, белая ажурная вуаль, накинутая на деревце, в Подмосковье – снежные метели, а здесь над головой чистое небо, и спину греет жар лучей, справа вдоль аллеи на вершине холма ряд домов, один изящнее другого, безбрежная низинная ширь с домами, площадями, и аллея украшена фигурами канатоходца, шагаешь мимо камня диковинного, вроде бульдога, с железным ошейником, и крепкий загорелый чугунный мужчина взбирается на перекладину, мускулистая нога поднята высоко, и держится вся эта махина всего лишь на носках, и выставлены спортивные снаряды потренироваться.

И вдруг неожиданно возникают сотворённые из толстой проволоки Дон Кихот на лошади и Санчо Пансо на ослице, и каждый раз возникает в воображении, то ли есть такой памятник, то ли привиделся: огромный Дон Кихот держит на широкой ладони протянутой руки карликовую фигуру Сервантеса, мол, кто кого прославил.

А устал если – сядь на скамейку, солнце жарит, мысли в башке-котле вскипают… - от слова «котёл» разыгралась кулинарная фантазия: так вот и варится хаш, баранья голова, на медленном огне, но и долго-долго!.. Сто лет не ел хаш, да ещё с чесночной приправой, да ещё под водку!..

Повосторгался новым бытием, отдохнул, пришёл в себя и… - настал тот самый день относительной стабильности, когда все достройки-ремонты позади, и можно, следуя дружному совету всех, особенно Гасана и невестки Марины, жены и внучки Дины тоже, но и по собственному настрою души засесть за что-то беллетристическое о моих блужданиях-заблуждениях в прошлом, а оно в мои годы кажется более реальным и зримым, нежели призрачное сегодня, и тут же определил себя, броско звучит, записав, чтобы не забыть, и даже заявил в фейсбуке, кто я и каков мой статус: «Вольный служитель Пера в треугольнике Баку – Москва – Иерусалим».

И связующая ниточка вдруг возникла, соединяющая вчерашнее и сегодняшнее, некая фабула из городов-сёл-домов-улиц, приютивших от рождения и по сей день сначала меня одного, это родительский круг, а потом уже собственно мою семью.

Тут же наскоро и с удовольствием, торопиться некуда, тем более пишу пока лишь для себя, набросал адреса домов[1]… - и вдруг в эту же самую минуту заявляется к нам парень лет сорока, полноватый, крепкого телосложения, лицо вечно спешащего человека, несколько озабоченное и нервное:

- Шалом! - говорит, кладя на стол две простенькие бумажные папки советского образца, изрядно потрёпанные, с рваными тесёмками, и, точно избавился от тяжёлой ноши, вздыхает:

- Я Натан, в прошлом Анатолий, сын Лии.

- Простите, кто она?

- Моя мама.

- Это я понял, - улыбнулся.

- У мамы муж из ваших, азербайджанец, узнал от моего друга, земляка вашего, Арзу его зовут, в одной с ним бригаде достраивали этот ваш дом, вчера были у вас, не застали.

- Спасибо, теперь понял, кто оставил нам у входа сладости к празднику Новруз-байрам!

- Я пасынок МамедОвича.

- Известного нашего писателя?

- Знаете его?

- Шапочно знакомы. Но он ведь… - Натан договорил за меня:

- Да, загадочное его исчезновение.

- Что-нибудь новое известно?

- Пока ничего определённого.

- А чем я могу быть вам полезен?

- Хочу, Арзу мне подсказал, отдать Вам его бумаги, мне они ни к чему, затеял капитальный ремонт, избавляюсь от ненужного.

- Да, но мама! И она согласилась?

- Долгий разговор, я её убедил, - да, мелькнуло в голове, будет тебе работа, но не та, что ты замыслил! - тем более, что она решила порвать с прошлым, друг у неё новый, ульпанист!

Услышалось «альпинист»: - Позвольте, какие тут горы?!

- Извините, это я придумал от ульпана, где изучают иврит… Они сняли рядом квартиру в Иерусалиме.

Что-то ещё говорил, а меня зацепили слова: «порвать с прошлым»! Вспомнил! Ну да: точь-в-точь как Наргиз!.. Там бандероль, тут папки!

Отвлечь меня от задуманного?

Новые заботы или везение, как с нардами вчера в гостях: зары-кости, такое редкостное везение мне было, трижды в пору сброса фишек кости выдали подряд шесть-шесть, «шеш-гоша»!

Тут же при Натане, пока не ушёл, открыл верхнюю папку, поверх компьютерного текста – конторская тетрадь от руки, почерк коряв, бросился в глаза абзац, прочитал вслух при нём:

«Как увековечить, внедрив в сознание населения память о том, которого прозвали Над-Над’ом? Общнацлидер, то бишь Общенациональный лидер? Это звучит длинновато, может, подсократить? Но «онацил» звучит как «наци», неприемлемо никак! «Онли» тоже не годится, вроде сомнения: «Он ли?..» тот самый лидер? Пусть длинно и неудобоваримо, но привыкнут, а то и заставим сладостно произносить в одно дыхание!..»

- Да, - говорю Натану, - узнаю МамедОвича, он в своём репертуаре!.. Для Вас, конечно, туман, а для меня яснее ясного.

- Вам и карты в руки!.. – и ушёл.

Вернулась Елена, забрав из детского сада внуков-двойняшек.

- Вот, - говорю ей, - новые папки к моим прежним!

А она мне радостно, как узнала, о чём я:

- Что ты? На ловца и зверь бежит! - И тут же: - Я знаю, в каком коробе [ещё не все разобраны] бандероль: рукопись Наргиз!

- Ну и что?

- Живая практика к твоей теории мистификации: на сей раз самому познать чужой опыт!

Тотчас пришло в голову: «Тихий Дон»:

- Ты что, толкаешь меня на плагиат?

- Это теперь называется по-иному: интертекстуальность! (компьютер пометил слово красным, предложив взамен интерсексуальность).

- ?!

- А в твоём случае – переплавить московско-бакинский металлолом в нечто законченное и обрамить собственным именем!

- Имя в обрамлении? - пошутил.

- Типун тебе на язык!..

Пришла в голову строка на азербайджанском, моя ли, чужая, не помню, да и неважно: «Хəzan yarpaqların şeytan rəqsi», или «Дьявольский танец осенних листьев», вот, подумал, новая работа!..

К счастью, всё уже в прошлом, не один месяц, а то и год-два погружался в тексты Каляма и МамедОвича, читая и врозь, и вперемежку, и не раз восклицал в удивлении, то в жар меня, то в холод: Ба! знакомые все лица!..Все да не все, но очень многие – точно.

Разрозненные куски от руки, не всегда разберёшь, на машинке с карандашными правками, компьютерные записи, спутано, не поймёшь, что за чем следует, изредка возникают заглавия, ощущение, что мысль и у того, и у другого, точно обменивались опытом жизни, обгоняла слово, оно не поспевало запечатлеть, оттого стрелки-вставки, вклейки сбоку-сверху-снизу, к тому же, вот где сполна выявляется истинность частой в моих устах присказки: «İgidin adını eşit – özünü görmə!..», а смысл: «О герое лучше услышать, нежели видеть его!» Увы, исчезает яркая аура тюркских слов, фразы в целом, тут множество над- и подстрочных оттенков, в том числе такое: «Живи очарованием незнания».

Короче, уже не понять было, где моё, а где – чужое:

Чингиз Гусейнов

Длинные дистанции короткого пути

(нечто романное)

Может, логичнее было бы в названии поменять местами длинное и короткое, вроде спутаны стайер и спринтер, то ли бег, то ли эстафета, которая на сей раз сродни ассоциативной цепочке из слов, людей и событий, к примеру, яблочный черенок зацепил червя, червь уже в клюве птицы, птица парит, ветер отрывает с крыльев перо, оно влетает в открытую форточку и, схваченное, окунается острием в давно вышедшую из моды, как и сочинительство, чернильницу, спеша оставить следы на чистом белом листе бумаги, а мысль не оригинальная, мягко говоря, что данные нам жизнью пути-дороги, кажущиеся длинными, на самом деле коротки и скоротечны.

А нечто в определения жанра – это невольное стремление смягчить дерзость авторства.

И не забыть именно здесь дать сон с Толстым, привиделся в ту ночь, когда сгоряча уподобил мою Елену Софье Андреевне

Так вот: в бревенчатой избе за большим длинным столом сидит… да, именно Лев Толстой! крупное, как на известной картине, лицо, редкие седые волосы, глаза из-под густых бровей лукаво сверлят, широкая борода, и в нетерпении, возбуждённый, прошу:

- Лев Николаевич, разрешите, несколько слов!

- Гость хочет говорить, - Толстой делает знаки домочадцам, чтобы подали что-нибудь, белая скатерть пуста, красно-бордовые пятна от вина.

- Вы, гений, Ваши великие книги!.. – и неотвязное на языке про зеркало русской, так сказать, революции, осекся, сейчас он меня резко прервёт и спросит: - А чем Вы, сударь, занимаетесь?

Ответить, что пишу… роман?! И кому! Самому Толстому!.. Но молчать нельзя, не дать ему слово вставить:

- По Вашим книгам… - А он вдруг:

- Ладно, - говорит, - потом доскажете, размяться охота!

Легко, даже лихо встал, блестящие рыже-жёлтые сапоги, казался высоким, когда сидел, а тут невелик ростом. И медленно двинулся, я за ним, вышли в полутёмный коридор, на деревянной полке как напоказ выставлены огромные круглые хлеба, ударил в нос пшеничный дух, ну да, столько здесь ртов, и боясь, что вот-вот спросит, пытаюсь его отвлечь:

- Моя бабушка, - говорю, - без конца нависала над жарким тендыром, знаете, печи такие в земле, пекла пахучие чуреки, всучит каждому из нас, куча внуков, иди гуляй!..

Толстой остановился, глаза загорелись:

- Да, - вздохнул мечтательно, - знакомые кавказские слова: кунак, улан якши, рус яман!..

Я вышел! Счастлив! Не спросил!..

_________________________________________

[1] Вывожу в сноску: (1) Баку, бывшая Почтовая; (2) Бузовны, родовое село на Апшероне; (3) общежитие МГУ на Стромынке; (4) съёмная комната в Сокольниках; (5) вторая съёмная у Главпочтамта, Бобров переулок; (6, 7) общежития Академии наук СССР: городское на Малой Бронной у Патриарших прудов и загородное, станция Зеленоградская по Ярославской ж/д; (8) третья съёмная на Ленинградском проспекте у моста; (9) своя комната в коммунальной квартире нового дома на Ломоносовском проспекте; (10) по обмену коммунальная комната в другом подъезде, дабы избавиться от прежних соседей, пьяного дебошира и скандального холостяка; (11) отдельная кооперативная квартира на Красноармейской у метро «Аэропорт», переименованная населением на «Рапопорт» из-за обилия обитающих здесь в кооперативных домах, вдруг хлынули, писателей-евреев, государственных квартир не дождёшься; (12) дача в Переделкино, а ныне (13) – Израиль, Цур Адасса.

Справка об авторе:

Гусейнов Чингиз родился в Баку 20 апреля 1929 г. Писатель, профессор, доктор филологических наук, академик Международной академии информатизации. Жил в Москве (1949-2013), ныне живёт в Израиле. Член Союза писателей СССР-России с 1959 г. Автор рассказов, повестей, шести романов, изданных на многих языков мира («Магомед, Мамед, Мамиш», «Фатальный Фатали», «Семейные тайны», «Доктор N», «Директория Iqra», «Не дать воде пролиться из опрокинутого кувшина».

Пишет на азербайджанском и русском языках.

XS
SM
MD
LG